Именно с детьми мы обращаемся правильно, а со взрослыми неправильно. Мы относимся к нашим сверстникам с подобострастной торжественностью, в которой так много равнодушия и пренебрежения. На детей же мы смотрим сверху вниз, прощаем им все и в то же время глубоко их почитаем. Мы кланяемся взрослым, снимаем перед ними шляпу, не смеем им возразить и... не ставим их ни во что.

Мы ругаем детей, дерем за волосы — и уважаем их, любим, боимся. Во взрослых мы ценим достоинства или знания, а это нетрудно. Но в детях нас восхищают глупости и ошибки.

Наверное, мы жили бы правильней, если бы почувствовали к взрослым — ко всем, невзирая на типы и титулы, — ту же не от разума идущую любовь, то же робкое почтение, какое чувствуем к детям. Ребенку нелегко овладеть чудом беседы, и его оговорки чудеснее для нас, чем правильная речь. Если бы мы сумели так же отнестись к премьер-министру или лорду-канцлеру, если бы мы терпеливо поощряли их сбивчивые, трогательные попытки заговорить по-человечески, мы стали бы мудрей и терпимей. Дети хотят все проверить на опыте, что вполне разумно, хотя и небезопасно для хозяйства. Если бы мы сумели отнестись так же к нашим финансовым пиратам и напыщенным политикам, если бы нежно укоряли их, приговаривая «вырастут — поймут...», насколько легче смотрели бы мы на слабости человеческие! Наши чувства к детям доказывают, что снисходительная мягкость вполне совместима с преклонением. Мы прощаем все детям с той же кощунственной терпимостью, с какой Омар Хайам прощал всевышнего.

Мы относимся к детям правильно, потому что мы чувствуем, что и сами они и дела их чудесны. Дети такие маленькие, что уже поэтому странно смотреть на них, как будто особый народец поселился среди нас. Вряд ли есть человек, который не испугается детской ручки. Страшно подумать, в нашей власти такая хрупкая штука, как будто вместо кисти цветок или бабочкино крыло. Когда мы видим столь похожих на нас крохотных людей, нам кажется, что мы сами непозволительно разрослись.